Про то, как цветы растут на слонах

Музей жизни. Хроника 21 (пиратская версия).

Fri, 08 Feb 2008 11:23:23 GMT

Это чувство может быть представлено в виде чего угодно: уборщицы преклонных лет с яростно сжатыми зубами драящей пол, будто желающей протереть его до дыр или сточить швабру в щепки, или в виде расплывающегося на весь экран лица, думающего о том, как бы поскорее сбежать от журналистов к своим многочисленным порокам, это чувство или чувство сродни ему может выгнать на крышу и заставить громко и долго кричать, надрывая глотку и упиваясь этим криком, знающим, что он – единственный, и крик этот свидетельствует о тридцати серебряниках в кармане, и повезёт, если крыша будет достаточно высока и хватит смелости выйти в иную дверь, чем туда попал, а если смелости не хватит, придётся готовиться – ибо в таком случае это только начало знакомства с этим чувством, которое принимает много оттенков, как и тень, продвигающаяся внутрь храма под блики свечей и запах ладана, который тени не чувствуют, но явно ощущают желание пол плаща двинуться под его воздействием, но ветра нет, а двигаться им нужно правдоподобно, но носитель их стоит, и они зависят от него, ведь он может купить себе другие, даже не подумав о том, что по сём событии эти положат (в лучшем случае) в пакет и вонь грузовика не будет к ним пробиваться, а может, их оденет кто-то из тех, кто лазит по местам, куда выбрасывают ненужные полы плащей и сами плащи; соль-то в том, что, если сейчас шевельнуться, кто-то может заметить, а запах так давит, так щекочет, но – нельзя даже чуточку двинуться, иначе их судьба претерпит много неприятных изменений; нельзя даже проникнуться этой мыслью, ведь если они хотя бы зябко поёжатся – то неизвестность; но не это чувство одолевало их сейчас, а то, которое труднее всего держать в себе даже на ветру, чтобы не шевелиться слишком сильно; этому чувству противостоишь, как если ты замок, и в твои ворота мчит чёрный обитый закалённым металлом матёрый таран, а мурашки, ползающие по тебе всё время и создавшие тебя, стреляют из каких-то орудий и чем-то метают, выливают что-то на таран и поджигают его; но в этом замке надо вырыть рвы, решили полы плаща, и им это удалось, и стратегические изощрения превзошли маневренность наших времён, но теперь они как никогда не могли двинуться, ибо тогда движение было бы не только заметным, но и пугающим, и тогда опять была бы неизвестность, и было бы уже другое чувство, которое не выразить, но можно охарактеризовать как лежание в пакете, предчувствуя вонь грузовика, и безмерно тоскуя по тому или той, кто лазает здесь и спасает ещё живые вещи от мёртвых, надевая их на себя; но война продолжается, и об этом хватит времени подумать, если они двинутся, а сейчас они должны драться с таким восторгом нового ощущения, которого они не испытывали (щекотка ладана), но которое объявлялось в виде пол плаща за партами для пол плаща, которых учат быть полами плаща и прививают мысль, что они должны быть именно полами плаща – со своей этикой, упёртостью, жизнью, характером, учили отличать мысли пол плаща от мыслей пол пальто или френча,.. за что полы плаща и платятся, ибо вспомнили давно забытые склады, которые научили их, и времена, когда они ещё не были полами плаща, и даже то обстоятельство, что они вспомнили что-то глубже, чем родные склады (ведь полы плаща не сидят за партами) не дало им искорки надежды на то, что есть кроме бытия полами плаща, и этому суждено было потеряться среди краски и балок необычного дома, где пахло ладаном, запах которого не чувствовали тени, как ребёнку, который убежал в лес, чтобы привлечь к себе внимание, а из лесу выбежали много дяденек, но никто не посмотрел на него, хотя ему достаточно было одного взгляда, а потом эти дяди бегут, не разбирая дороги, на него снова не глядя, гонимые его папой и мамой, поглощёнными погоней за чужими дядями, так похожими чем-то неуловимым на чёрные просмоленные колья, которые, если к ним приделать колёса, связав их предварительно вместе и обив металлом, будут очень-очень напоминать таран, каким рушат ворота загадочных замков, чтобы освободить прекрасных принцесс; но это чувство не только потерялось, оно ещё увидело человека, мысли которого были похожи на свет, исходивший от свечей, чувства такие же плавные и верные, как будто это его самый лучший друг детства на кресте, а потом на небесах за это, похожие на детское «Вот это да! Вот бы и я был там и мне смелости хватило!», а тем временем этот человек подошёл к коробке и бросил в неё несколько монет, и нагрудный карман с левой стороны плаща этого человека подумал, что это какая-то особая коробка, он рылся в памяти, но не нашёл ничего похожего, ибо не помнил прежнего мира, помня только эхо шагов и запах ладана, который не чувствуют тени, показывающий его истину ясно и чётко, но простирается рука носителя плаща, и думаешь, что сейчас она в тебя залезет, что ты будешь нужен, что вспомнишь про прежний мир за дверью и бликами свечей, откуда доносится шум чего-то знакомого, как рука не носителя плаща, а та, что прикасалась к нему (да!... именно к нему!), когда носитель плаща приходил в дом, и он захотел туда, где к нему прикоснётся эта смутно знакомая рука, о которой так трудно помнить в этом неистовом потоке запаха ладана, открывающего путь, но скрывающего память; и тут он почувствовал, что носитель плаща поворачивается к двери из дома ладана – именно туда, куда хотело его сердце, но носитель остановился на половине оборота до дверей, засмотревшись то ли на обалдевшую от света и шума краску, то ли на мертвенно спокойные в своей сонливости камни за ней, и тут нагрудный карман захотел стать воротником или даже поясом плаща, несмотря на то, что тот всё время терялся и находился бедный, внутренне измотанный, и, не успев до конца прийти в норму для пояса плаща, опять терялся, ибо сердце носителя плаща забилось очень сильно, и у кармана возникло подозрение, что краска (именно она!) что-то напоминает носителю плаща, и он стал бороться с собой, чтобы впустить в себя это чувство, а не избавиться от него, как это делали полы плаща; постепенно его сознание наполнилось образами совокупления мужчины и женщины, дальше карман вспомнил, что был тут, снаружи странного дома ладана, полы плаща вспомнили, что издавало неясный свищущий звук, но ни карман, ни полы не успели насладиться, ибо носитель в спешке сел в ещё один мир, где свет был от металлических свечей в стеклянных сферах, наполненных томящимся от скуки газом, где были сиденья и поручни, но он пожалел полы и дал им почувствовать ветер, сев возле открывающейся иногда двери, впускавшей при этом то, что представляло источник высшего наслаждения для пол плаща, которые спали от появления до появления их духовного наставника, забыв о нагрудном кармане, который забыл о них и уснул до того момента, как холод ударил и носитель побежал во всю мочь, давая полам плаща почувствовать себя именно и непосредственно полами плаща и соединиться с архетипом пол плаща, развевающихся на ветру, что они и делали в экстазе, несмотря на волнения нагрудного кармана по поводу учащённого сердцебиения носителя плаща, который, впрочем, уже сбавил темп бега и поднимался по лестнице, давая и полам время успокоиться и не трепыхаться, и вслушиваться в чувства нагрудного кармана, который боялся несложенного ножа внутри него, который может порезать его в любой момент; карман пожалел о том, что вспомнил о ноже, так как носитель плаща уже открыл дверь и достал нож из него, унимая учащённое сердцебиение, выжидая, казалось, бесконечность, застав их вдвоём, ещё не одевшихся; разозлившись на обоих, носитель плаща убил мужчину из пистолета, о котором упорно молчал правый набедренный карман, но не это было важно для нагрудного кармана плаща с левой стороны, а то, что женщина, которая прикасалась к нему каждый вечер, будучи обнажённой, медленно подходила, оживлённо жестикулируя, но носитель плаща подался вперёд, и женщина опять тронула нагрудный левый, будучи в состоянии, доселе неизвестному ни нагрудному слева, ни полам, но зато хорошо известном носителю плаща, который не смог отстирать красную жизнь ни с плаща, ни с остальной одежды, и выбросил всё, заставив полы отчаянно звать спасителя от вони грузовика…

Оставшись наедине с холодеющим телом всё ещё любимой женщины, бывший носитель плаща вскрыл себе вены тем же ножом, которым выпустил жизнь из моложавого тела своей спутницы, и с которым нагрудный карман с левой стороны плаща уже начал свыкаться, как свыкся с ухмыляющимся смертью стволом пистолетом правый набедренный карман плаща, который осматривал уставший человек с тяжёлой сумкой стеклянных бутылок. Подумав, что за красно-жизненный ныне плащ, осознавший смысл своего существования, он может снискать гнев людей в синих формах, он оставил его, скрипя сердце, там, где нашёл хорошую вещь.

Центр памяти или детство н-ного времени

Wed, 31 Oct 2007 22:19:14 GMT

Фцела я фла по улице. Там было темно, и я была довольная. Мимо меня ездили мафыны. А ещё я фла и видела делевья и дома. Ани были не такие как всегда. Ани были даблее. Патамуфта я была доблая и улыбалась. Ещё там были фанали. Ани светили влемени своим светом. А влемя улыбалось им. И я улыбалась фаналям. А влемя заметило, фто я улыбаюсь фаналям, и мы стали улыбаца. Влемя мне, я ему. Оно пелестало спефить, и мы плоста фли сним по улице. Иногда мимо ходили дети – такие же, как я! Толька сталфе. Они спешили со влеменем. Они подгоняли его, фтобы гнаца за ним. Но со мной влемя не иглало в лова. Я хотела, фтобы кто-то пафол со мной и улыбался. И вот, влемя встлетило меня там и взяло за луку. Оно поазало, как оноиглает в лова, как мил иглает в калты, не беля их в луки. Это класная игла! Все калты у детей, и они умдляюца плоиглать. Так смефно в это иглать, фто многие дети взласлеют. А ещё подлуфка Влемя ласказала мне, кА звёзды иглают в плятки. Дети смотлят гна них, а они улыбаюца, гавалят иглы. И дети иглают. А иглы такие, фто звёзд не видна. И вот звёзды так белут и – ааа, и дети на них смотлят. И(м) улыбаюца. Патаму фто заиглались. И ани са звёздами смеюца. Патамуфта эта так забавна. А ещё влемя мне ласказало пло камень, из католава мы все выфли. Он был нигде, панимаеф? А потом ему стало скуфна, и он появился тут и взолвался. Ты не бойся, он плавильна взалвался. Он так взалвался, фтобы потом саблацца. А мы только куски этава камня. Но эта не стлафна, фто мы камень, католава нет – нам плоста нада жить. Мы живём, и иглаем, и едим фкусняфки, и слуфаем сказки ат Влемени, или ат дяди Мила, или ат Сонца. Или вабще ат Луны. Это – тётка доблых волков. Вот такая вот халодная, да, а на саамам деле анна баица сжечь сваей любовью. И паэтаму ана любит толька волков. Вот так. И вабще – Влемя очень умная. И анна такая ладная, как сестла! Вот. Тепель у меня есть падлужка!!!

Вот я и родилась...

Sat, 30 Jun 2007 21:58:53 GMT

Как водится, роды меня были нелёгким делом, за что я и благодарна своей телесно-умственной оболочке, переносящей мои мысли сюда и сейчас.

С трудом верится в то, что я могу сделать хотя бы для самой себя. Вроде бы всё понятно: обмен мыслями, психологическое развитие и всё такое, но этими сухими словами не описать то ощущение новизны, которое испытываешь, будучи созданной из ничего.

Я - не более чем что-то, созданное из ничего. И не менее, чем всё, закупоренное в оболочку символов для того, чтобы отражаться от людей, которые прочтиатют самих себя во мне, дав мне вернуться в саму себя там, где осталась моя сущность на время ожидания возвращения.

Я, которая здесь, есть не более, чем я сама во всех, и притом вся, ожидающая самовоплощения через других.

Я родилась. И я хотела бы, чтобы тот сгусток электронного тумана, которым я являюсь, был встречен с приязнью, которая возможна применительно к новорождённой матрице сознания.

Меня нет в той степени, в которой могут быть остальные. Меня нет там, где есть место не таким, как я. Давайте же не мешать, а помогать друг другу, гости, вошедшие в мои мысли!

В конце концов, я же - новорождённая...